14 декабря. Николай первый - Мережковский Д.С.

Царство Зверя


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- Маринька! - сказал Голицын, открывая глаза.

В первый раз очнулся после беспамятства. Еще давеча, в бреду, не видя ее, чувствовал, что она тут, рядом, и мучился, что не может ее позвать.

- Что, Валерьян Михайлович, миленький? - наклонилась она и заглянула в глаза его испуганно-радостно. - Ну, что? Что? - старалась понять, чего он хочет.

Он хотел спросить, что с ним и где он, но был так слаб, что не мог говорить; боялся опять провалиться в ту черную дыру беспамятства, из которой только что вылез. Сам хотел вспомнить; вспоминал и тотчас опять забывал. Мысли обрывались, как истлевшие нитки. Развлекали мелочи: множество стклянок с рецептами на ночном столике, пламя восковой свечи под шелковым зеленым зонтиком, однообразно-тихое тиканье карманных часиков, должно быть, его же собственных, лежащих на столике.

- Который час? - проговорил, наконец, с осторожным усилием.

- Половина седьмого, - ответила Маринька.

"Утра или вечера?" - хотел спросить и забыл - подумал о другом: сколько времени болен? Помолчал, отдохнул и спросил:

- Какой день?

- Четверг.

"А число?" - опять забыл спросить.

Вдруг, в тишине, послышался глухой гул, подобный гулу далекого выстрела.

"Неужели все еще стреляют?" - удивился и вспомнил, что такие же гулы слышались ему сквозь бред, и каждый раз хотелось бежать туда, где стреляют, - двигал ногами, бежал - и стоял. "Стоя-стоя-стоячая!" - однообразно-тихо тикали часики. И он понимал, что это значит: "революция стоячая".

- Вспотел, - сказала Маринька, положив ему руку на лоб.

- Ну, слава Богу! - ответил радостно Фома Фомич. Голицын узнал его по голосу. - Лекарь намедни сказывал: только бы вспотел - и будет здоров.

Она вытирала платком пот с лица его. Он смотрел на нее, как будто вспоминал, как сквозь вещий сон, незапамятно-давний, много раз виденный: милая, милая девушка; окружена благоуханием любви, как цветущая сирень - свежестью росною. На ней был старенький домашний капот, гроденаплевый, дымчатый, и ночной блондовый чепчик; из-под него висели, качаясь, как легкие гроздья, вдоль щек длинные, черные локоны. Лицо немного похудело, побледнело, и большие, темные глаза казались еще больше, темнее.

- Родная, родная, милая! - прошептал он и потянулся к ней.

Глаза их встретились; она улыбнулась. Поняла, чего он хочет.

Приложила к его губам ладонь, теплую и свежую, как чашечку цветка, солнцем нагретого.

- Надо бы лекарства, Марья Павловна, - сказал Фома Фомич.

Маринька налила в ложку лекарства и подала Голицыну. Оно было вкусное, с миндально-анисовым запахом.

- Еще, - попросил он с детской жадностью.

- Больше нельзя. Пить хотите?

- Нет, спать.

- Погодите, голова низко.

Одной рукой обняла его за плечи и приподняла голову с неожиданной силой и ловкостью, другой - начала поправлять подушки. Пока приподнимала, он чувствовал прижатой щекой сквозь платье упругую нежность девичьей груди.

- Так хорошо? - спросила, положив голову.

- Хорошо, Маринька... маменька...

Сам не знал, нарочно или нечаянно сказал: "Маменька". Опять глаза их встретились; она улыбнулась ему, и он повторил умиленно-восторженно:

- Маменька... Маринька...

Хотел еще что-то сказать, но темные, мягкие волны нахлынули; только слышал, что она целует его в лоб, крестит и шепчет:

- Спи, родной, спи с Богом! Закрыл глаза с улыбкой; казалось, что она берет его на руки и качает, баюкает.

Проспал до одиннадцати утра. Кошка Маркиза, белошерстая, голубоглазая, настоящая "маркиза" по жеманно-медлительной важности, всю ночь проспала, свернувшись клубочком, на крышке клавесин. К утру выспалась, встала на все четыре лапки, выгнула спину, замурлыкала и спрыгнула на клавиши - они зазвенели и разбудили Голицына.

- Брысь, негодная! Ну вот и разбудила! - затопала на нее Маринька.

- Потап Потапыч Потапов! - послышался вдали крик попугая, и Голицын сразу понял, что он в старом бабушкином доме. Но комната была не его, а желтая чайная, рядом с голубой диванной. Потом объяснили ему, что из маленькой спальни на антресолях, где было душно и тесно, перевели его в эту комнату.

Пахло дымом берестовых растолок. Гудя и потрескивая и похлопывая заслонкой, топилась печка и освещала одну половину комнаты уютным светом, золотисто-розовым, а другую половину - голубовато-белое зимнее утро. Окна выходили в сад с опушенными инеем старыми липами. По стенам, обитым штофом, желто-лимонным, выцветшим вверху под потолком, шел лепной белый фриз - хоровод амуров пляшущих. Голые тела их от света печки порозовели - ожили.

"Какая веселая комната!" - подумал Голицын, и ему самому вдруг стало весело.

Кошка не очень боялась Мариньки: шмыгнув мимо ног ее, вскочила на постель и начала тереться мордой об ноги Голицына с громким мурлыканьем.

- Да брысь же, брысь, несносная!

- Ничего, Маринька, я уже выспался.

- Доброго утра, ваше сиятельство. Как почивать изволили? - спросил Фома Фомич, выходя из-за ширм. Паричок у него сбился на сторону, пудреная косичка растрепалась, длиннополый кафтан был измят; должно быть, всю ночь не ложился, а только прикорнул на канапе или в кресле за ширмами.

- Отменно спал. Да что вы так беспокоитесь? Мне гораздо лучше, - сказал Голицын.

Маринька вгляделась в него и удивилась, обрадовалась: такая перемена в лице и в голосе.

- Ну и слава Тебе, слава Тебе, Господи! - перекрестился Фома Фомич, и детские глазки его, детская улыбка засветились такой добротой, что Голицыну стало еще веселее.

- А закусить не угодно ли? Кофейку, яичек, бульонцу?

- Всего, всего, Фома Фомич. Ужасно есть хочется! Вдруг насторожился, прислушался: глухой гул, подобный гулу далекого пушечного выстрела, донесся до него, так же как давеча ночью, в бреду. Но теперь он уже знал, что это не бред.

- Что это? Слышите?

- Нет, не слышу, - ответил Фома Фомич: был туг на ухо.

- Ну, вот, опять! Стреляют! Стреляют! Неужто не слышите? - вскрикнул Голицын, и глаза его загорелись надеждой. Приподнялся на постели, как будто готов был вскочить и бежать.

- Валерьян Михайлович, голубчик, ради Бога, лежите смирно. Фома Фомич, сбегайте, узнайте, что такое, - сказала Маринька.

Старичок выбежал в соседнюю комнату. Окна ее выходили на двор. Здесь гул раздавался так явственно, что и он услышал. Подошел к окну, подставил стул, взлез на подоконник, открыл форточку, высунул голову и сразу понял.

Вернулся к Голицыну.

- Ахти! Ахти! Вот так пальба артиллерийская! - замотал головой, засмеялся, младенчески всхлипывая. - Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, пальба неопасная: калитка в воротах дубовая, на чугунном блоке отпирается, а ворота со сводами, гулкие; дворник Ефим дрова носит на кухню: как хлопнет, так и загудит, точно из пушки выпалит.

Помолчал и прибавил с философическим вздохом, принюхивая медленно щепотку табаку из золотой табакерки с портретом императора Павла I и с надписью: "По Боге он один, я им и существую":

- Так-то, государь мой милостивый! Из примера сего видеть можно, сколь несовершенны и обольщению подвержены человеческие чувствования, сии наружные двери нашего истукана механического. Уж ежели хлопанье калитки от пушечной пальбы отличить не умеем, то многого ли стоят все наши гаданья высокоумные о природе вещей и о законах естества сокровеннейших? Вдруг заметив, что Маринька делает ему знаки, остановился и взглянул на Голицына. Тот побледнел, опустил голову на подушку и закрыл глаза.

- А ведь о фрыштыке-то мы и забыли, - спохватился Фома Фомич. - Сию минуту на кухню сбегаю. Кофейку, яичек, бульонцу, а может, и кашки рисовой? Маринька только махнула рукою, и старичок выбежал.

Голицын долго лежал с закрытыми глазами.

Маринька, присев на край постели, молча гладила рукой руку его.

- Какое число? - наконец, спросил он.

- Восемнадцатое.

- Значит, три дня. Заболел утром, во вторник?

- Да, во вторник. Камердинер с чаем вошел и увидел, что вы лежите в постели, нераздетый, в жару и в беспамятстве.

- Бредил?

- Да.

- О чем?

- Да вот все об этих выстрелах. И еще о звере. Что какого-то зверя надо убить.

- А помните, Маринька, я вам говорил, что мы с вами увидимся? Ну, вот и увиделись...

Посмотрел на нее долго, пристально. Хотел спросить, знает ли она о том, что было Четырнадцатого, но почему-то не спросил, побоялся.

- Я все знаю, - сама догадалась она. - Бабушкин дворецкий, Ананий Васильевич, был на Сенатской площади. Прибежал к нам вечером и рассказал.

Он и вас видел...

Вдруг замолчала, наклонилась, обняла его, прижалась щекой к щеке его, спрятала лицо в подушку и заплакала.

- Ну, полно, Маринька милая, девочка моя хорошая! Ведь вот я с вами, и мы уже никогда...

Хотел сказать: "Никогда не расстанемся", но почувствовал, что не обманет: она все уже знает не только о прошлом, но и будущем; оттого и плачет над ним, как живая над мертвым, - навеки прощается.

Где, невеста, где твой милый? Где венчальный твой венец? Дом твой - гроб, жених - мертвец, -

вспомнилось, как читал Софье Нарышкиной.

- А вот и фрыштык, - сказал Фома Фомич, входя в комнату с подносом в руках.

Маринька вскочила и побежала. Старичок посмотрел ей вслед, покачал головой, вздохнул, взглянул на Голицына, но ничего не сказал: должно быть, тоже почувствовал, что нельзя его обмануть и утешить ничем.

Во время завтрака, чтобы развлечь больного, говорил о делах посторонних - о выкупе Черемушек, об искусстве доктора, который лечил Голицына, о болезни бабушки: узнав о бунте, старушка перепугалась так, что слегла в постель, едва удар не сделался; никого из дворовых пускать к себе не велела - боялась, что зарежут: помнила бунт Пугачева. "Шутка сказать, в одном Петербурге - сорок тысяч холопов; только и смотрят, как бы за ножи взяться. А все мартышки наделали..."

- Какие мартышки? - удивился Голицын.

- А у Державина помните:

Мартышки в воздухе летают.

Так вот, они самые, - объяснил Фома Фомич. - Мартинисты, масоны и прочие вольнодумцы безбожные. "Прыгали, говорит, мартышки, прыгали - ну вот и допрыгались. Будет и у нас то же, что во Франции!" Голицын улыбнулся, а старичку только того и надо было. Вынул из кармана газетный листок, прибавление к "Санкт-Петербургским ведомостям", с правительственным извещением о бунте Четырнадцатого. Голицын хотел прочесть, но Фома Фомич не позволил; опять полез в карман, достал кожаный футляр, вынул из него очки с большими, круглыми стеклами, тщательно протер их платком, неторопливо надел, откашлялся и стал читать.

- "Вчерашний день будет, без сомнения, эпохою в истории России, - читал своим тихим, слабым, как бы далеким, голосом. - В оный день жители столицы узнали с чувством радости и надежды, что государь император Николай Павлович воспринимает венец своих предков. Но Провидению было угодно сей столь вожделенный день ознаменовать для нас и печальным происшествием..." Далее описывали бунт как маленькое замешательство войск на параде.

- "Две возмутившиеся роты построились в батальон-каре перед Сенатом; ими начальствовали семь или восемь обер-офицеров, к коим присоединилось несколько человек гнусного вида во фраках".

- А ведь это я! - усмехнулся Голицын, и Фома Фомич ответил ему из-под очков такой же усмешкой.

- "Небольшие толпы окружали их и кричали: ура! Войска просили дозволения одним ударом уничтожить бунт. Но государь император щадил безумцев и лишь при наступлении ночи, наконец, решился, вопреки желанию сердца своего, употребить силу. Вывезены пушки, и немногие выстрелы в несколько минут очистили площадь. Таковы были происшествия вчерашнего дня.

Они, без сомнения, горестны. Но всяк, кто размыслит, что мятежники, пробыв четыре часа на площади, не нашли себе других пособников, кроме немногих пьяных солдат и немногих же людей из черни, также пьяных; и что из всех гвардейских полков лишь две роты могли быть обольщены пагубным примером буйства, - конечно, с благодарностью к Промыслу признает, что в сем случае много и утешительного; что оный есть не иное что, как минутное испытание непоколебимой верности войска и общей преданности русских к августейшему их законному монарху. Праведный суд вскоре совершится над преступными участниками беспорядков. Помощью Неба, твердостью правительства они прекращены совершенно: ничто не нарушает спокойствия столицы..."

- Правда, Фома Фомич, все тихо в городе? - спросил Голицын.

- Тихо-то тихо, да от этой тихости не поздоровится, - покачал старичок головою сомнительно. - Весь город точно вымер; только повозки с арестантами под конвоем жандармов скачут; все новых да новых везут, и, кажется, конца этому не будет: одной половине рода человеческого придется сторожить другую... А что, князь, пожалуй, сон-то в руку? - прошептал, наклонившись к уху его, с таинственным видом.

- Какой сон?

- А вот что опять из пушек палят. Южная армия, говорят, не присягнула, идет на Москву и Петербург, дабы провозгласить конституцию; и генерал Ермолов тоже; а сила у него большая, все войска Кавказского корпуса, который предан ему неограниченно. Я ведь его превосходительство Алексея Петровича знаю: орел! Из наших, суворовских. Чем черт не шутит, будет, говорят, династия Ермоловых вместо Романовых. Так вот, князь, какие дела: того и гляди, все начнется сызнова...

Голицын слушал, и опять загоралась в глазах его надежда. Но он потушил ее.

- Если и начнется, то не скоро, - проговорил, как будто про себя, тихо.

Но Фома Фомич услышал.

- Не скоро? Ну, а все-таки как?

- Да вам-то что? Ведь вы за царя?

- Мне, батюшка, ваше сиятельство, осьмой десяток идет. По старине живу, по старинке и думаю: коренной россиянин всех благ жизни и всей славы отчизны ожидает единственно от престола монаршего.

- Ну вот, вы за царя, а я за республику. Так вам со мной и знаться нечего!

- И-и, полно, князенька! Не так-то много на свете хороших людей, чтоб ими брезговать. Да и что мне с вами делать прикажете? Донести в полицию, что ли?.. Тьфу, неладный какой! Я-то за ним живу, нянчусь, а он шпынять изволит! - хотел старичок рассердиться и не мог: детская улыбка, детские глазки тихою добротою продолжали светиться.

- Фома Фомич, пожалуйте к бабушке, - сказала Маринька, входя в комнату.

- А что? Что такое?

- Ничего, соскучилась по вас, сердится, что вы ее забыли, ревнует к князю.

- Сию минуту! Сию минуту! - весь всполошился Фома Фомич, вскочил и выбежал, семеня проворно старыми ножками.

"А ведь он все еще любит ее, как сорок лет назад", - подумал Голицын.

Сквозь старые деревья, опушенные инеем, заголубело, зазеленело, как бирюза поблекшая или как детские глазки старичка влюбленного, зимнее небо; зимнее солнце заглянуло в окна. Прозрачные цветы мороза, как драгоценные камни, заискрились, и янтарный свет наполнил комнату. На желто-лимонном выцветшем штофе заиграли зайчики, и на белом фризе позлатились голые тела амуров.

"Какая веселая комната! - опять подумал Голицын. - Это от солнца...

нет, от нее", - решил он, взглянув на Мариньку.

Переоделась: была уже не в утреннем капоте и чепчике, а в своем всегдашнем простеньком платьице, креповом, белом, с розовыми цветочками; умылась, причесалась, заплела косу корзиночкой; черные, длинные локоны висели, качаясь, как легкие гроздья, вдоль щек. И, несмотря на бессонную ночь, лицо было свежее - "свежее розы утренней", как Фома Фомич говаривал, - и спокойное, веселое: от давешних слез ни следа.

Прибирала комнату, сметала крылышком пыль, расставляла в порядке стклянки с лекарствами; столовую посуду вынесла, чайную - вымыла; помешала кочергою в печке, чтобы головешек не было.

Голицын следил за нею молча: все ее движения, молодые, сильные, легкие, были стройны, как музыка, и казалось, все, к чему ни прикасалась, даже самое будничное, вдруг становилось праздничным, таким же веселым, как она сама.

Должно быть, почувствовала взгляд его - обернулась, улыбнулась, подошла к нему, присела на край постели и наклонилась.

- Ну, что? Солнечный луч разделял их, как полотнище ткани туго натянутой, и в голубовато-дымной мгле его светлые пылинки кружились, как будто плясали в пляске нескончаемой. Когда она склонилась, голова ее вошла в этот луч, и Голицын увидел, что черные волосы пронизанного солнцем локона отливают рыжевато-огненным, почти красным отливом, как сквозь агат - рубин.

- Ну да, рыжая! - засмеялась, глядя на локон и как будто сама удивляясь.

Он приподнялся, потянулся к ней, - луч разделяющий соединил их. Она еще ниже склонилась, и, поймав рукой локон, он прижал его к губам. Запах волос, девственно-страстный, опьяняющий, как крепкое вино, кинулся ему в голову.

- Не надо. Что вы? Разве можно - волосы? - вдруг застыдилась, покраснела, потупилась и, отняв локон, откинула голову.

Голицын опустился на подушку, побледнел и полузакрыл глаза в изнеможении. Голова его кружилась, и ему казалось, что сам он кружится, как те пылинки в луче солнца, - пляшет в пляске нескончаемой.

- Как хорошо, Маринька, солнышко мое! - шептал, глядя на нее сквозь солнце, с блаженной улыбкой.

- Что хорошо? - спросила она с такой же улыбкой.

- Все хорошо... жить хорошо...

"Да, жить, жить, только бы жить!" - подумал он с такою жаждою жизни, какой еще никогда не испытывал.

<<Предыдущая глава Оглавление

14 декабря (Николай первый). Читать далее>>

Контурная пластика спб смотри здесь.

Мережковский | Биография Мережковского | Произведения Мережковского